- Вы хотите сказать, - вскричал Грок охрипшим от волнения голосом, что его посмели выпустить из тюрьмы вопреки моему приказу?!

- Когда я приехал, его уже выпустили, - еще раз прикладывая руку к козырьку, выпалил Шварц. - И никакого приказа они не получали.

- Не пытаетесь ли вы убедить меня в том, что гонца из нашего лагеря не было вовсе?

- Именно так, - отозвался сержант.

- Так что же, черт возьми, произошло? - прохрипел Грок после еще более продолжительной паузы. - Как бы вы объяснили случившееся?

- Я кое-что видел, - ответил сержант, - и думаю, смогу объяснить случившееся.

Тут мистер Понд умолк. Его лицо в этот момент до обидного ничего не выражало.

- А вы-то сами можете объяснить, что же все-таки произошло? нетерпеливо спросил Гэхеген.

- Мне кажется, да, - скромно сказал Понд. - Видите ли, когда сведения об этом случае дошли до моего отдела, мне пришлось самому в нем разбираться. Все произошло, как я уже говорил, из-за чрезмерной прусской исполнительности. А также из-за чванства, еще одного чисто прусского недостатка. Ведь из всех страстей, что ослепляют, сводят с ума и сбивают с пути, худшая, наименее пылкая из всех, - чванство.

Со своими подчиненными Грок держался заносчиво. Он терпеть не мог дураков, даже если дураками были офицеры его штаба. К фон Гохеймеру, первому курьеру, он относился как к мебели только потому, что у того был дурацкий вид; на самом же деле лейтенант был совсем не так уж глуп. Что хотел от него маршал, он понял ничуть не хуже циничного сержанта, который такие подлые приказы выполнял всю жизнь. Гохеймер прекрасно понимал, какой оригинальной жизненной позиции придерживается маршал: поступок неопровержим, даже если он недопустим.